Сарказм-клуб

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сарказм-клуб » Литература » Чужие рассказы, которые нам нравятся.


Чужие рассказы, которые нам нравятся.

Сообщений 61 страница 79 из 79

61

адЫк Ватт написал(а):

В любом случае не хватает преступления.

В Евангелии - тоже было преступление. Так что, в этом плане - никакой разницы - что Евангелие, что шариат. Рассказ от обоих отходит.

0

62

zulus написал(а):

В Евангелии - тоже было преступление. Так что, в этом плане - никакой разницы - что Евангелие, что шариат. Рассказ от обоих отходит.

Это я и имел в виду. :)

0

63

Здесь был весёлый рассказ Тэффи.

Отредактировано zulus (2012-06-30 12:43:17)

0

64

Здесь был рассказ Гавальды. Про совесть.

Отредактировано zulus (2012-06-30 12:44:39)

0

65

Здесь была ссылка на "35 кило надежды" Гавальды. Полюбила Гавальду из-за этой книжки маленькой.

Отредактировано zulus (2012-06-30 12:46:16)

0

66

Новый рассказ Владимир Георгича.
Просто шик какой блеск!
http://www.snob.ru/magazine/entry/47774

0

67

Это был пост про страшную сказку. О том, что если люди забывают -  всё у них замечательно и ничего не болит! И не только об этом. Кира Мара и Чхахана Хара

Отредактировано zulus (2012-06-30 12:49:06)

0

68

zulus написал(а):

Жаль, то картинок не нашла - в моей книжке были очень красивые акварельные картинки.


http://uploads.ru/i/q/9/e/q9etD.jpghttp://uploads.ru/i/h/s/u/hsuyJ.jpg

У нас была такая книжка "Сказки одного дня". Читала я эту сказку в детстве, было страшно, ага   http://s.rimg.info/8df8da47289277e91f8cef810835f0b4.gif
А рисунки там братьев Г.А.В.Траугот. http://st1.chatovod.ru/i/sm/icon_wink.gif

0

69

Это был сентиментальный ответ

Отредактировано zulus (2012-06-30 12:49:38)

0

70

Тутка Тамова написал(а):

Траугот

Как-как? http://st1.chatovod.ru/i/sm/icon_eek.gif  http://st1.chatovod.ru/i/sm/lol1.gif
Траугот?  http://st1.chatovod.ru/i/sm/lol1.gif
То есть, true goth?  http://st1.chatovod.ru/i/sm/lol1.gif

http://www.pobegporusski.ru/images/stories/goti.jpg

0

71

Доктор Гагский
Почти готы - ага!
http://uploads.ru/t/M/l/k/Mlkti.jpg

0

72

Сэм Макбратни

Знаешь, как я тебя люблю?
http://marstem.narod.ru/lib/howmuch_listening.jpg
Настало время спать, и маленький зайчонок крепко ухватил большого зайца за длинные-длинные уши. Он хотел точно знать, что большой заяц его слушает.

– Знаешь, как я тебя люблю?

– Конечно, нет, малыш. Откуда мне знать?..

– Я люблю тебя – вот как! – и зайчонок раскинул лапы широко-широко.

Но у большого зайца лапы длинней.

– А я тебя – вот как.

«Ух, как широко», – подумал зайчонок.

– Тогда я люблю тебя – вот как! – и он потянулся вверх изо всех сил.

– И тебя – вот как, – потянулся за ним большой заяц.

«Ого, как высоко, – подумал зайчонок. – Мне бы так!»

Тут зайчонок догадался: кувырк на передние лапы, а задними вверх по стволу!

– Я люблю тебя до самых кончиков задних лап!

– И я тебя – до самых кончиков твоих лап, – подхватил его большой заяц и подбросил вверх.

– Ну, тогда… тогда… Знаешь, как я тебя люблю?.. Вот так! – и зайчонок заскакал-закувыркался по полянке.

– А я тебя – вот так, – усмехнулся большой заяц, да так подпрыгнул, что достал ушами до веток!

«Вот это прыжок! – подумал зайчонок. – Если б я так умел!».

– Я люблю тебя далеко-далеко по этой тропинке, как от нас до самой реки!

– А я тебя – как через речку и во-о-о-он за те холмы…

«Как далеко-то», – сонно подумал зайчонок. Ему больше ничего не приходило в голову.

http://marstem.narod.ru/lib/howmuch_sky.jpg

Тут вверху, над кустами, он увидел большое тёмное небо. Дальше неба ничего не бывает!

– Я люблю тебя до самой луны, – шепнул зайчонок, и закрыл глаза.

– Надо же, как далеко… – Большой заяц положил его на постель из листьев.

Сам устроился рядом, поцеловал его на ночь…

…и прошептал ему в самое ухо:

– И я люблю тебя до самой луны. До самой-самой луны…
http://marstem.narod.ru/lib/howmuch_kissing.jpg

– и обратно.

+2

73

Доктор Гагский написал(а):

То есть, true goth?

Бгггг, спалил!  http://forum.telemiks.tv/images/smilies/icon_lol.gif
http://ra.foto.radikal.ru/0707/1d/54b20b4d9cf1.jpg

0

74

Tabula Rasa написал(а):

Знаешь, как я тебя люблю?

Так трогательно... *прослезилась*!
И картинки такие солнечные.

0

75

Генри Лайон Олди
Мастер

     Растянутые  связки  вибрировали  под  осторожными  пальцами;  и   ему
пришлось немало повозиться, прежде чем  человек,  раскинутый  навзничь  на
грубой деревянной скамье, застонал и открыл глаза.
    Увидя склоненное над ним хмурое  бородатое  лицо,  человек  судорожно
дернулся и зажмурился.
    - Не бойся, - сказал Он. - День закончился. Уже вечер. Не бойся  -  и
лежи тихо.
    Он никогда не произносил таких длинных  фраз,  и  эта  далась  ему  с
трудом.
    - Палач... - пробормотал человек.
    - Палач, - согласился Он. - Но - мастер.
    - Мастер, -  человек  потрогал  распухшим  языком  слово,  совершенно
неуместное  здесь  -  в  закопченных  стенах  низкого  маленького  зала  с
массивной дверью и без каких бы то ни было окон.
    - Завтра будет бич, - предупредил Он. - Виси спокойно, не напрягайся.
И кричи. Будет легче.
    - Ты убьешь меня, - в голосе человека стыло равнодушие.
    - Нет, - сказал Он. - Во всяком случае, не завтра.
    И подумал: "Я становлюсь болтливым. Старею..."
    Человек подвигал вправленным плечом -  сперва  осторожно,  потом  все
увереннее.
    - Мастер, - прошептал  человек,  провожая  взглядом  сутулую  фигуру,
исчезающую в дверном проеме.
    Завтра был бич.

    Коренастый угрюмый юноша стоял на коленях перед металлическим баком с
песком, и, растопырив пальцы, методически погружал руки внутрь бака. Песок
был сырой, слежавшийся, в нем  попадались  камешки  и  ржавые  обломки;  и
пальцы юноши покрылись порезами и кровоточили.
    Он встал за спиной, раскачивавшейся в повторении усилия, и  некоторое
время следил за ровными, ритмичными движениями.
    - Не напрягай плечо, - сказал Он. - И обходи камни.
    - Обходи... - буркнул юноша, занося  руки  для  очередного  удара.  -
Легко сказать... понатыкано, как в...
    Он отстранил насупленного парня и легким размеренным толчком вошел  в
завибрировавший бак. Когда кисть его вынырнула из песка  -  мелкая  галька
была зажата между мизинцем и ладонью.
    - Легко, - подтвердил Он. - Сказать - легко. Теперь - меч.
    Они пошли в дальний угол двора, где в дубовую колоду были всажены два
меча - один огромный, в рост человека, с крестообразной рукоятью  в  треть
длины, залитой свинцом для уравновешивания массивного  тусклого  клинка  с
широким желобом; второй - чуть уменьшенная копия первого.
    Он выдернул меч из колоды и с неожиданным проворством вскинул его над
головой. Оружие без привычного свиста рассекло воздух, и  на  вкопанном  у
забора столбе появилась свежая зарубка.
    - На два дюйма выше, - сказал Он.
    Юноша взмахнул мечом. Верхний чурбачок слетел со  столба.  Он  смерил
взглядом расстояние от смолистого среза до зарубки.
    - Два с половиной. - Он посмотрел на расстроенного юношу. - Плечо  не
напрягай.
    Не оборачиваясь, Он полоснул мечом  поверх  столба.  Лишние  полдюйма
упали к ногам ученика. Тот завистливо покосился на меч мастера.
    - Ну да, - протянул юноша, - таким-то мечом...
    Не отвечая, Он подошел к столбу и наметил три новые зарубки.
    - Это на сегодня. И - обедать. А меч... Выучишься - подарю.
    Лицо юноши вспыхнуло, и он шагнул к столбу, чуть приседая  на  широко
расставленных ногах.

    Едкая, резко пахнущая мазь втиралась во вспухшие рубцы, и человек  на
скамье шипел змеей, закусив нижнюю губу.
    - Терпи, - посоветовал Он. - К утру сойдет.
    Человек с трудом  выгнулся  и  попытался  оглядеть  свою  спину.  Это
удалось ему лишь с третьего раза, и он обмяк, уставившись на  полированную
ручку аккуратно свернутого бича, лежащего у скамьи.
    - Странно, - человек едва шевелил запекшимися губами. - Я думал,  там
все в крови...
    - Зачем? - удивился Он.
    - Действительно, зачем? - усмехнулся человек.
    - Бичом можно убить, - наставительно заметил Он, упаковывая коробочку
с мазью. - Можно открыть кровь. И развязать язык.
    - Я бы развязал, - вздохнул человек. - Но, боюсь, судьба моя от этого
не улучшится. Я же не виноват, что они так и не перестали ходить ко мне.
    - Кто? - Он задержался в дверях.
    - Люди. Я уж и за город переселился - идут и идут. И каждый со своим.
Говорят - расскажут, и легче им становится. А старшины Верховному жалуются
- народ дерзить стал, вопросы пошли непотребные, людишки, мол, к ересиарху
текут, к самозванцу, Ложей не утвержденному. Это ко мне, значит... А какой
я ересиарх?! Я - собеседник. Меня старик один так  прозвал.  Я  мальчишкой
жил у него.
    - Собеседник?  -  Он  загремел  засовом.  -  Ну  что  ж,  до  завтра,
собеседник.
    - До завтра, мастер.

    Четырехугольная шапочка судьи все  время  норовила  сползти  на  лоб,
щекоча кистью вспотевшие щеки, и судья  в  который  раз  отбрасывал  кисть
досадливым жестом.
    - Признаешь ли ты,  блудослов,  соблазнение  малых  сих  по  наущению
гордыни  своей  непомерной;  признаешь   ли   запретное   обучение   черни
складыванию слов в витражи, властные над Стихиями; и попытку обойти...
    "Убьют они его, - неожиданно подумал мастер. - Как пить дать...  Ишь,
распелся! Воистину собеседник - люди при  нем  говорят  и  говорят,  а  он
слушает. И на дыбе вон тоже... Убьют они его -  кто  их  слушать  будет...
говорить мы все мастера..."
    Он понимал, что не прав: не все мастера говорить, и из  них  тоже  не
все Мастера, а уж слушать - так совсем...
    Он присел на корточки у очага и сунул клещи в огонь. Работать клещами
он не любил - грязь, и крику много, а толку нет. Вонь одна. Покойный  брал
- и нежарко, и калить не надо, и чувствуешь - где  правда,  а  где  так  -
судорога... Пальцами  брал,  и  его  научил,  и  он  парня  обучит,  жаль,
неродной,  а  кому  это  надо?  Судье,  что  ли,   красномордому?   Писцу?
Пытуемому?! Уж ему-то в последнюю очередь... Ничего, сегодня  не  кончится
еще, поговорим вечером...
    И возможность эта доставила мастеру странное удовольствие.
    Дверь противно завизжала, и  в  зал  бочком  протиснулся  длиннорукий
коротыш с бегающими глазками и глубокой щелью между лохматыми бровями.
    Судья замолчал и оглядел вошедшего.
    - Так, - протянул судья, - приехал, значит...  Смотри,  заплечный,  -
коллега твой, из Зеленой цитадели. По  вызову  к  нам.  С  тобой  работать
будет. А то, говорят, стареешь ты...
    Мастер  выпрямился.  Коротыш  с  интересом  скосился  на   него,   но
здороваться не пошел. Сопел, озирался. Потом шагнул к  висящему  человеку.
Мастер заступил ему дорогу. Ременной бич развернулся в духоте  зала,  и  в
последний момент мастер неуловимо  выгнул  запястье.  Конец  бича  обвился
вокруг  калившихся  клещей,  и  они  пролетели   над   рядом   разложенных
инструментов - в лицо длиннорукому. Тот ловко перехватил их за  край,  где
похолоднее - и, опустив клещи на стол, посмотрел на мастера. Мастер кивнул
и подошел к гостю. Длиннорукий поморгал и неожиданно всей пятерней  уцепил
плечо мастера. Вызов был принят, и они застыли, белея вспухшими кистями  и
не смахивая редкие капли выступившего пота.
    Судья пристально вглядывался в соперников, писец перестал скрипеть, и
даже висящий на дыбе, казалось, приподнял всклокоченную голову.
    Тиски разжались. Мастер отступил на шаг и протянул руку коротышу. Тот
попытался ответить - и с ужасом воззрился на неподвижную  плеть,  повисшую
вдоль туловища. Несколько секунд он  безуспешно  дергал  лопатками,  потом
коротко поклонился и, ни на кого не глядя, вышел.
    Когда дверь захлопнулась  за  ним,  судья  отмахнулся  от  назойливой
кисточки, и недоумение сквозило в его бархатном голосе.
    - Что здесь происходит?!
    - Он не будет со мной работать, - спокойно сказал мастер. - Никогда.
    Человек на дыбе захихикал.

    - Отец меня к пню подводит, а пень-то повыше макушки, я тогда  совсем
кутенок был, - рассказывал мастер, сидя у скамьи и прикладывая  пузырь  со
льдом к обожженному боку собеседника. - Подводит, значит, а в пне трещина.
Фута три будет или поболе. До земли. И вставляет  он  в  нее  клин.  Бери,
говорит, в щепоть и тащи. Я вцепился, а он, зараза, не идет.  Ладно,  отец
говорит, когда потянешь - позовешь. Неделю бился - позвал. Он поглядел - и
глубже вбил. И ушел. Молча. А когда усы у меня пробиваться стали - я  отца
позвал и клин его до земли всадил. Сверху  еле-еле  оставил,  только  чтоб
ухватиться. Рванул - и в кусты забросил. Заплакал отец, обнял меня,  потом
топор расчехлил и муравья на  пень  бросил.  Руби,  говорит,  ему  голову.
Срубишь - позовешь. И ушел. Такой у меня отец был. Умирал -  меч  передал:
старый меч, дедовский - сейчас не куют, топоры все больше... Ты,  говорит,
теперь мастер. Спокойно, мол, ухожу. И ушел.
    - Мастер плохому не научит, - задумчиво сказал собеседник.
    Он посидел молча, обдумывая эту мысль.
    - Хороший парень, - сказал он. - Жаль, неродной... Силы много, дурной
силы, но - ничего, хороший. Мечу учу, топору, пальцы ставлю.  Чему  учу  -
хорошему?
    - Мастер не учит плохому, - повторил собеседник.  -  Мастер  не  учит
хорошему. Мастер - учит. И не может иначе.
    Он встал и направился к выходу. Уже в дверях его догнал вопрос.
    - Четвертование, - спросил собеседник, - это очень больно?
    - Нет, - твердо ответил он. - Не больно.

    Толпа затаила дыхание. Он взмахнул топором. Потом нагнулся и поднял с
помоста откатившуюся голову, бережно сжимая обеими руками побелевшие  щеки
и заглядывая в остановившиеся глаза.
    Радость была  в  них,  покой  и  вечность,  спокойная  умиротворенная
вечность.
    - Ну как? - тихо спросил мастер собеседника.
    К ним уже бежали очнувшиеся стражники.

    Древесина столба царапала оголенную спину, и веревки  туго  стягивали
изрезанные руки. В углу помоста грузно лежала знакомая колода, и  топор  в
ней; и меч. Зачем - оба? Раз столб, значит - меч, по стоячему. Только  кто
возьмется? Снять голову стоячему, да при людях, это уметь надо...
    Он не хотел, чтобы это был длиннорукий.
    Сутулая коренастая фигура в пунцовом капюшоне выглядела на  удивление
знакомой, и он всматривался в уверенные движения; всматривался до рези под
веками.
    Палач ловко выдернул меч из колоды, постоял и левой рукой  вытащил  и
топор. Потом он приблизился к мастеру и положил меч у его ног. Топором? По
стоячему?
    Эту мысль мастер додумать не успел.
    Сверкающий полумесяц взмыл над ним, и он узнал человека в капюшоне.
    - Плечо не напрягай, - бросил мастер. - Меч - возьмешь. Себе...
    Лезвие топора полыхнуло  вдоль  столба,  и  веревки  ослабли.  Мастер
почувствовал привычную свинцовую тяжесть рукояти, скользнувшей в  затекшую
ладонь.
    - Бери, отец. После передашь. Пошли...
    И уже прыгая с помоста, смахивая шишаки и кольчужные перчатки,  краем
глаза он не переставал следить за коренастым юношей в  пунцовом  капюшоне,
мерно  вздымающим  такой  родной   топор.   Хорошо   шел,   легко,   плечо
расслаблено...
    Это не была битва.
    Это была бойня.
    Мастер плохому не научит.

0

76

Стейнбек Джон
Святая дева Кэти

Джон Стейнбек
СВЯТАЯ ДЕВА КЭТИ
Перевод с англ. А. Сыровой
В одном селении в 13... году жил дурной человек, у которого была дурная свинья. Дурным человеком он был, потому что много смеялся, смеялся не вовремя и не над теми, над кем надо было смеяться. Он смеялся над хорошими братьями-монахами из аббатства, когда те приходили к нему за виски или за слитком серебра, и он смеялся над теми, кто платил церковную десятину, Когда брат Клемент свалился в пруд у мельницы и утонул, потому что не захотел бросить мешок с солью, который нес, дурной человек Рурк смеялся до тех пор, пока не слег из-за этого в постель. Когда вспоминается этот отвратительный смех, сразу становится ясно, каким дурным человеком был Рурк, и не удивительно, что он не платил церковную десятину и тем самым заставил поговаривать об отлучении от церкЬи. Лицо Рурка не соответствовало смеху. Оно было мрачное и, когда он смеялся, всегда выглядело так, словно ему оторвало ногу. В довершение всего он называл людей дураками, что было жестоко, даже если и справедливо. Никто не знал, что сделало Рурка таким дурным, кроме того, что он когда-то был путешественником и видел мир только в дурном свете.
Понятно, в какой атмосфере выросла дурная свинья Кэти, и это не удивительно. Существует множество историй о том, что Кэти выросла в окружении себе подобных, таких же нехороших свинок; о том, что папаша Кэти был любитель поесть цыплят и каждый знал это; о том, что мать Кэти ела разный мусор и съела бы своих детишек, если бы ей это позволили. Но это все досужие вымыслы. Отец и мать Кэти были обычными нормальными свиньями, настолько, насколько это позволяла природа, а позволяла она немного. Но, однако, у них был скромный нрав, как у большинства людей.
Мать Кэти бала самой маленькой из помета симпатичных розовых и голодных свинок, очень порядочных и любезных. Вы видите, что плохое Кэти не получила по наследству, а, должно быть, переняла это от человека по имени Рурк.
Кэти лежала на куче соломы с прикрытыми глазами и розовеньким сморщенным носом, самый прелестный и спокойный поросенок из тех, что вы когда-либо видели, до тех пор, пока Рурк не отправился в хлев, чтобы дать имена свиному потомству. "Ты будешь Бриджит, - сказал он, - а ты- Рори и повернись ты, маленький дьявол, Кэти", - и с этой минуты Кэти стала плохой свиньей, самой плохой из всех, что были в графстве П.
Она стала высасывать почти все молоко, и даже если она не могла сосать, то ложилась так, что бедным Рори и Бриджит и остальным, поменьше, почти ничего не доставалось. Довольно скоро Кэти стала в два раза крупнее и сильнее своих собратьев. А что касается ее дурного характера, то однажды Кэти поймала Бриджит и съела ее. Та же участь постигла и остальных. С таким началом от Кэти можно было ожидать любого греха. И действительно, вскоре она стала питаться цыплятами и утками, до тех пор, пока не вмешался Рурк. Он поместил ее в прочный хлев, по крайней мере, он был прочным с его точки зрения. После этого всех цыплят, что ела Кэти, она добывала у соседей.
Вы бы только видели морду Кэти. С самого начала она имела весьма злобный вид. Злые желтые глазки могли напугать любого, даже если при нем была толстая палка, чтобы ударить этого дьявола по носу. Она стала кошмаром для окружающих. Ночью Кэти удавалось выскользнуть из дыры в стене хлева, чтобы совершить налет на. курятник. Время от времени исчезал маленький ребенок, и никто больше ничего не слышал о нем. А Рурк, которому следовало бы стыдиться и лить слезы, продолжал нежно и заботливо растить Кэти. Он говорил, что она лучшая свинья, которая у него когда-либо была, и лучшая в графстве.
После всего случившегося распространился слух, что это проделки человека-свиньи, который бродит по ночам, кусает людей за ноги, подрывает деревья в садах и пожирает домашних птиц. Некоторые в своих фантазиях пошли дальше, утверждая, что якобы сам Рурк переодевается свиньей и ворует по ночам, перелезая через ограду. Вот такая была репутация у Рурка.
В надлежащее время Кэти стала большой свиньей, и пришло время выводить потомство. Боров, которого привели к ней, с того же дня стал бесплоден и ушел с подозрительно печальным взглядом, ошеломленный и растерянный. Но Кэти стала разбухать и разбухать, и однажды ночью у нее родились поросята. Она их чистила и облизывала с таким старанием и усердием, что можно было предположить, будто материнство изменило ее. Однако, когда она все это сделала, то положила их в ряд и съела всех, одного за другим. Это было слишком, даже для такого дурного человека, как Рурк, а ведь все знали его именно таким, - свинья, которая съела своих детей, - это было выше человеческого понимания.
Неохотно, но все же Рурк решил заколоть Кэти. Он уже взял нож, готовый ко всему, когда вдруг на дороге показались брат Колин и брат Пол, собирающие церковную десятину. Они были посланы аббатством М. и не слишком надеялись получить что-либо от Рурка, но подумали, что сделают еще одну попытку, во всяком случае, так поступил бы каждый.
Брат Пол был худощавым крепким человеком со здоровым цветом лица, на котором была написана набожность, и пронзительным взглядом карих глаз, в то время как брат Колин. был низеньким и толстеньким человеком с широким круглым лицом. Брат Пол ожидал милостей от Бога на небесах, но брат Колин был за то, чтобы исполнить все это на земле. Люди называли Колика чудесным человеком, а Пола - хорошим. Они вместе собирали церковную подать, и то, что брат Колин не мог добиться увещеваниями и уговорами, брат Пол вырывал угрозами и красочными описаниями адского пламени.
- Рурк! - сказал брат Под. - Мы пришли получить причитающееся. Ты же не хочешь, чтобы твоя душа горела в огне, как тебе и подобает, не так ли?
Рурк перестал точить нож, и его глаза, налитые злостью, могли бы сравниться с глазами Кэти. Он было засмеялся, но смех застрял у него в глотке. На лице его появилось то же выражение, что и у Кэти, когда та поедала своих детей.
- У меня есть для вас свинья. Очень хорошая свинья, - сказал Рурк и спрятал нож.
Монахи были изумлены. К этому времени они не ожидали от Рурка ничего хорошего, кроме того, что он мог спустить на них своих собак, а Рурк смеялся над тем, как они запинались о свои сутаны.
- Свинья? - спросил недоверчиво брат Колин.
- Какая свинья?
- Свинья., которая сейчас находится в хлеву, - ответил Рурк, и его глаза, казалось, пожелтели.
Братья поспешили в хлев и заглянули внутрь. В полумраке они увидели Кэти, ее громадные размеры и жир поразили их, и они удивленно таращили глаза. Колин не мог думать ни о чем, кроме огромного окорока и грудинки.
- У нас будет хорошая колбаса, - прошептали они. Но брат Пол думал и о том, как похвалит их отец Бенедикт, когда услышит, какую свинью они получили от Рурка. Пол повернулся.
- Когда вы отправите ее? - спросил он.
- Я ничего не буду отправлять! - закричал Рурк. - Это ваша свинья. Забирайте ее с собой или она останется здесь.
Братья не спорили. Они были рады получить хоть что-нибудь, а тут на них свалилась целая свинья. Пол протянул веревку через носовое кольцо Кэти и вывел ее из хлева; в этот момент Кэти последовала за ним, поскольку она действительно была хорошей свиньей. Они втроем вышли через калитку, и Рурк крикнул вслед: "Ее зовут Кэти", - и смех, который он едва сдерживал так долго, вырвался наружу.
- Это замечательная большая свинья, - заметил смущенно брат Пол.
Брат Колин хотел о чем-то спросить его, когда вдруг что-то словно волк схватило его сзади за ногу. Колин завопил и завертелся на месте. Это была Кэти, с довольным видом жующая кусок икры, и взгляд ее напоминал взгляд дьявола. Кэти жевала медленно и глотала; затем она попыталась заполучить еще один кусочек от ноги брата Колина, но в это мгновение брат Пол сделал шаг вперед и пнул ее в рыло. Если до этого в глазах Кэти была злость, то теперь они стали глазами демона. Она рассвирепела и зарычала, ринулась вперед, храпя и щелкая зубами, похожими,на зубы бульдога. Братья не стали испытывать судьбу; они помчались т(ерез заросли колючего кустарника, подбежали к рядом стоящему дереву и забрались на него. Они не успокоились, пока наконец не оказались в пределах, недосягаемых для ужасной Кэти.
Рурк вышел за калитку понаблюдать за ними издалека. Он смеялся настолько самозабвенно, что они поняли, - помощи они не дождутся. Внизу, на земле, Кэти рыла почву и выбрасывала огромные куски торфа, тем самым демонстрируя свою силу. Брат Пол бро сил в нее ветку, но она разодрала ее на мелкие щепки и втоптала в землю своими мощными копытами, все время кося на них желтые глаза и ухмыляясь.
Два монаха сидели на дереве и с испугом смотрели вниз, головы их вросли в плечи, и они крепко вцепились в свои сутаны.
- Ты влепил ей хорошую затрещину.по носу, - сказал брат Колин.
Брат Пол посмотрел на свою ногу и затем на толстое рыло Кэти.
- Пинок моей ноги может сбить с ног любую свинью, но не слона,-заметил он в ответ.
- Нельзя ссориться со свиньей, - предложил брат Колин.
Кэти свирепо вышагивала под деревом. Долгое время братья сидели тихо, угрюмо очищая одежду. Брат Пол, размышляя над их незавидным положением, заметил:
- Какая же это свинья? Это же настоящий дьявол.
Пол принялся изучать ее с новым интересом. Потом он поднял перед собой распятие и жутким голосом закричал: - ИЗЫДИ, САТАНА!
Кэти содрогнулась, как будто могучий ветер пронесся над ней, но, однако, перешла в нападение. - ИЗЫДИ, САТАНА! - снова прокричал Пол, и Кэти получила новый удар, но по-прежнему осталась несломленной. В третий раз брат Пол произнес заговор для изгнания нечистой силы, но Кэти уже оправилась от первого потрясения. Это был слабый эффект, как возгорание сухих листьев на земле. Обескураженный брат Пол взглянул на Колина.
- Воплощение дьявола, - произнес он -печально, - но не сам дьявол, иначе это чудовище взорвалось бы.
Кэти точила свои зубы с отвратительным удовольствием.
- Перед тем, как мне в голову пришла мысль об изгнании дьявола, задумался Пол, - я вспомнил о Данииле во рву львином. А возможно ли такое со свиньей?
Брат Колин смотрел на него, полный страха.
- В характере льва могут быть разные пороки, - заспорил он. - Но, может быть, львы не такие еретики, как свиньи. Всякий раз, когда возникает трудная ситуация для благочестивых людей, всякий раз появляется лев.. Посмотри на Даниила, посмотри на Самсона, посмотри на огромное количество мучеников, которые находятся в списке "Жития святых"; и я могу назвать немало историй людей, лев - зверь, специально созданный для святошей и ортодоксов. Если лев фигурирует во всех тех историях, это, должно быть, потому, что изо всех животных он наименее поддается силе религии. Я думаю, что лев, должно быть, создан как мораль с выводами. Это зверь, за которым стоит иносказание. Но эта свинья реальна, и я не помню, чтобы свинья признавала другую силу, кроме затрещины или ножа у горла. Все-свиньи, а эта свинья в особенности, очень упрямые и самые греховные из всех животных.
- Однако, - ответил брат Пол, мало обращая внимания на сказанное, если у тебя хть нечто, что ты мог бы сделать во имя церкви, будет очень плохо, если ты не воспользуешься этим, будь то лев или свинья. Изгнание дьявола не работа, но это еще ничего не значит. - Он начал разматывать веревку, которая служила ему поясом. Брат Колин смотрел на него с ужасом.
- Пол, дружище, - закричал он. - Брат Пол, во имя Господа Всемилостивого, не ходи к ней!
Но Пол даже не смотрел в его сторону. Он размотал свой пояс, привязал те концу цепь распятия, потом, наклонившись, откинулся назад и повис, уцепившись ногами таким образом, что полы его сутаны закрутились вокруг головы. Пол опустил пояс, как удочку на рыбной ловле, и подвесил железное распятие перед мордой Кэти.
Кэти бросилась вперед, топча и чавкая, готовая схватить крест и растоптать его. Она была разъярена, как тигр. Как только она дотронулась до креста, резкая тень от него упала на нее, и крест отразился в желтых глазах. Кэти замерла, как вкопанная. Воздух, дерево, земля содрогнулись в неожиданной тишине, пока добро боролосьх грехом.
После этого две крупные слезы медленно выступили на глазах Кэти, и, прежде чем вы успели бы это осознать, она распростерлась на земле, перекрестилась правым копытом, стеная в жестоком раскаянии за свои злодеяния.
Брат Пол держал крест целую минуту, прежде чем снова влезть на сук.
Все это время Рурк наблюдал за происходящим из своей калитки.
С того дня он больше не был дурным человеком: вся его жизнь в этот момент круто изменилась. В самом деле, он рассказывал эту историю снова и снова тем, кто хотел ее услышать. Рурк утверждал, что за свою жизнь никогда не видел ничего подобного.
Брат Пол поднялся и встал на сук. Он выпрямился в полный рост. Затем, жестикулируя свободной рукой, он стал читать Нагорную проповедь на прекрасной латыни, а Кэти стонала под деревом. Когда он закончил, стояла полная и святая тишина, нарушаемая рыданиями раскаивающейся Кэти.
Сомнительно, имел ли брат Колин характер истинного служителя церкви воинствующей.
- Ты... ты считаешь, теперь безопасно спуститься вниз? - заикаясь, поинтересовался он.
Вместо ответа брат Пол обломил ветку и бросил ее в лежащее животное. Кэти, рыдая, подняла глаза, полные слез. Желтые глаза, где прежде были злоба л ненависть, стали золотыми от раскаяния и страдания. Братья спустились с дерева, снова протянули веревку через кольцо в носу Кэти и продолжили свой нелегкий путь с преобразившимся существом, послушно бежавшем позади.
Новость, что. они привели свинью Рурка, вызвала такое возбуждение, что когда брат Пол и брат Колин вошли в ворота аббатства М., то они обнаружили толпу ожидающих их монахов. Монахи скорчились от смеха, увидев жирные бока Кэти, все они теребили ее с разных сторон. Неожиданно в этом плотном кольце появился отец Бенедикт. Он так улыбался, что Колин был просто уверен в своей колбасе, а Пол - в похвале. Затем к ужасу и потрясению всех присутствующих, Кэти, переваливаясь, неуклюжей походкой подошла к купели перед дверьми часовни, окунула правое копыто в ссдтую воду и перекрестилась. Все потеряли дар речи. В наступившей тишине прозвучал суровый голос отца Бенедикта. Он был в гневе.
- Кто сделал эту свинью новообращенной?
Брат Пол гордо выступил вперед:
- Я сделал это, отец.
- Ты дурак, - сказал аббат.
- Дурак? Я думал, вы будете приятно удивлены, отец.
- Ты дурак, - повторил отец Бенедикт. - Мы не сможем заколоть эту свинью. Она - христианка.
- "Больше празднеств на небесах"... - начал быстро цитировать брат Пол.
- Тихо, - оборвал его аббат. -У нас очень много христиан, но мы испытываем недостаток в свиньях.
Хватило бы на целую книгу, если рассказывать о тысячах постелей больных, которых посетила Кэти, об утешении, которое она принесла во дворцы и хижины. Она сидела у одров скорби, и ее золотые глаза несли облегчение страдальцам. Некоторое время говорили, что из-за ее пола она якобы должна была покинуть аббатство и перейти в женский монастырь. Но, как заметил аббат, надо только один раз взглянуть на Кэти, чтобы убедиться в ее невинности.
Последующая жизнь Кэти была длинной вереницей подвигов благочестия. И вот однажды, утром праздничного дня, братья начали подумывать, уж не святую ли приютила их община.
В то утро, о котором идет речь, пока гимны радости и благодарные молитвы звучали из сотен набожных уст, Кэти поднялась со своего места, подошла к алтарю и с ангельским выражением стала грациозно кружиться, словно в танце. Это длилось час и еще сорок пять минут. Собравшиеся смотрели с восхищением и изумлением. Это прекрасный пример того, как жизнь святого может быть такой совершенно земной.
С той поры аббатство М. стало местом настоящего поклонения. Вереницы паломников прибывали в долину и останавливались в таверне, хозяевами которой были монахи. Ежедневно в четыре часа пополудни Кэти появлялась в воротах и благословляла их. Если кто-то был болен скарлатиной или трихинеллой, она своим прикосновением излечивала всех. Полвека спустя после смерти она была включена в Святцы.
Было предложено назвать ее Святой Девой Кэти. Меньшинство возражало, аргументируя это тем, что Кэти не дева, так как в грешные дни у нее было потомство. Большинство отвечало, что это не имеет особого значения. Очень мало дев, как говорят, были девственницами.
Не желая допустить разногласий в монастыре, комитет обратился к мудрому и славящемуся своей ученостью цирюльнику, заранее руководствуясь его решением.
- Это очень деликатный вопрос, - сказал цирюльник. - Надо отметить, что существует два вида девственности. Некоторые считают, что девственность включает в себя некоторую природную особенность организма. Если она есть у вас, то вы являетесь девственницей, ну а если ее нет, то ничего не поделаешь. Такое определение таит в себе ужасную опасность для основ нашей веры, так как не дает возможности .отличить милость божью от коварства и злобы человеческой натуры. С другой стороны, - продолжил он, - есть девственность в более широком смысле- то, что заложено в душе человека и это определение предполагает существование гораздо большего количества дев, в отличие от первого. Но здесь мы снова попадаем в тупик. Когда я был помоложе, я гулял иногда по вечерам с девушками. Каждая из тех, что гуляли со мной, была девственницей.
Но в каком смысле? Если вы возьмете второе определение, то поймете, что они именно таковыми и являлись.
Комитет был полностью удовлетворен. Кэти, без сомнения, была девственницей.
В церкви М. хранится драгоценная реликвия - золотая шкатулка, где внутри, на миниатюрном ложе малинового атласа, покоятся мощи святой Девы. Люди преодолевают многие мили, чтобы приложиться к этой маленькой шкатулке, и уходят, оставляя здесь свои горести и печаль. Оказалось, что эта святая реликвия излечивает женские болезни и лишай. Существует запись в книге, оставленная одной дамой, которая посетила церковь, чтобы вылечить и то, и другое. Она подтвердила, что потерла реликвию о щеку, и в тот момент, когда святыня коснулась ее лица, родинка на голове, что была у нее от рождения, тут же пропала и больше никогда не появлялась.

+1

77

Джеки86/87, я читал кое-что из Стейнбека. До того понравилось, что дал книжку товарищу почитать. Туда она и "ушла")))

А рассказ - жесть)))

0

78

Dennis Rodman, спасибо!

Я тоже первую прочитанную книгу Стейнбека нагло замылила. Не могла с ней расстаться)))))

0

79

Текст автора длинноват и местами зануден, поэтому сокращаю на свое усмотрение.

Марк Твен
Литературные грехи Фенимора Купера
«Следопыт» и «Зверобой» – вершины творчества Купера. В других его произведениях встречаются отдельные места, не уступающие им по совершенству, и даже сцены более захватывающие. Но, взятое в целом, ни одно из них не выдерживает сравнения с названными шедеврами.
Погрешности в этих двух романах сравнительно невелики. «Следопыт» и «Зверобой» – истинные произведения искусства. – Проф. Лонсбери. Все пять романов говорят о необычайно богатом воображении автора.
…Один из самых замечательных литературных героев Натти Бампо… Сноровка обитателя лесов, приемы трапперов, удивительно тонкое знание леса – все это было понятно и близко Куперу с детских лет.
  Проф. Брандер Мэтьюз.
«Купер – величайший романтик, ему нет равного во всей американской литературе».
  Уилки Коллинз.
Мне кажется, что профессору английской литературы Йельского университета, профессору английской литературы Колумбийского университета, а также Уилки Коллинзу не следовало высказывать суждения о творчестве Купера, не удосужившись прочесть ни одной его книги. Было бы значительно благопристойнее помолчать и дать возможность высказаться тем людям, которые его читали.
Да, в произведениях Купера есть погрешности. В своем «Зверобое» он умудрился всего лишь на двух-третях страницы согрешить против законов художественного творчества в 114 случаях из 115 возможных. Это побивает все рекорды.
Купер не был одарен богатым воображением; но то немногое, что имел, он любил пускать в дело. Он искренно радовался своим выдумкам и, надо отдать ему справедливость, кое-что у него получалось довольно мило. В своем скромном наборе бутафорских принадлежностей он бережно хранил несколько трюков, при помощи которых его дикари и бледнолицые обитатели лесов обводили друг друга вокруг пальца, и ничто не приносило ему большей радости, чем возможность приводить этот нехитрый механизм в действие. Один из его излюбленных приемов заключался в том, чтобы пустить обутого в мокасины человека по следу ступающего в мокасинах врага и тем самым скрыть свои собственные следы. Купер пользовался этим приемом так часто, что износил целые груды мокасин. Из прочей бутафории он больше всего ценил хрустнувший сучок. Звук хрустнувшего сучка услаждал его слух, и он никогда не отказывал себе в этом удовольствии. Чуть ли не в каждой главе у Купера кто-нибудь обязательно наступит на сучок и поднимет на ноги всех бледнолицых и всех краснокожих на двести ярдов вокруг. Всякий раз, когда герой Купера подвергается смертельной опасности и полная тишина стоит четыре доллара в минуту, он обязательно наступает на предательский сучок, даже если поблизости есть сотня предметов, на которые гораздо удобнее наступить. Купера они явно не устраивают, и он требует, чтобы герой осмотрелся и нашел сучок или, на худой конец, взял его где-нибудь напрокат. Поэтому было бы правильнее назвать этот цикл романов не «Кожаный Чулок», а «Хрустнувший Сучок». К сожалению, недостаток места не позволяет мне привести несколько десятков примеров «удивительно тонкого знания леса» из практики Натти Бампо и других куперовских специалистов. Все же отважимся на несколько иллюстраций. Купер был моряком, морским офицером; тем не менее, он совершенно серьезно говорит о шкипере, ведущем судно в штормовую погоду к определенному месту подветренного берега, потому что ему, видите ли, известно какое-то подводное течение, способное противостоять шторму и спасти корабль. Это здорово для любого, кто бы ни написал, знаток ли лесов, или знаток морей. За несколько лет службы на флоте Купер, казалось бы, мог приглядеться к пушкам и заметить, что, когда падает пушечное ядро, оно или зарывается в землю, или отскакивает футов на сто, снова отскакивает, и так до тех пор, пока не устанет и не покатится по земле. И вот один из эпизодов. Ночью Купер оставляет несколько «нежных созданий», под каковыми подразумеваются женщины, в лесу, недалеко от опушки, за которой начинается скрытая туманом равнина, – оставляет нарочно, для того чтобы дать возможность Бампо похвастаться перед читателями «удивительно тонким знанием леса». Заблудившиеся люди ищут форт. До них доносится грохот пушки, ядро вкатывается в лес и останавливается прямо у их ног. Для женщин это пустой звук, а вот для несравненного Бампо… Не сойти мне с этого места, если он не вышел по следу пушечного ядра сквозь сплошной туман прямо к форту. Не правда ли, мило? Может быть, Купер и знал законы природы, но он очень умело это скрывал. Например, один из его проницательных индейских специалистов Чингачгук (произносится, очевидно, Чикаго) потерял след человека, за которым он гонится по лесу. Совершенно очевидно, что дело безнадежное. Ни вы, ни я никогда бы не нашли этого следа. Но Чикаго – совсем другое дело. Уж он-то не растерялся. Отведя ручей, он разглядел следы мокасин в вязком иле старого русла. Вода не смыла их, как это произошло бы во всяком другом случае – нет, даже вечным законам природы приходится отступить, когда Купер хочет пустить читателю пыль в глаза своими лесными познаниями.
Когда Брандер Мэтьюз заявляет, что романы Купера «говорят о необычайно богатом воображении автора», это настораживает. Как правило, я охотно разделяю литературные взгляды Брандера Мэтьюза и восхищаюсь ясностью и изяществом его стиля, но к этому его утверждению следует отнестись весьма и весьма скептически. Видит бог, воображения у Купера было не больше, чем у быка, причем я имею в виду не рогатого, мычащего быка, а промежуточную опору моста. В романах Купера очень трудно найти действительно интересную ситуацию, но еще трудней найти такую, которую ему не удалось бы довести до абсурда своей манерой изложении. Взять хотя бы эпизоды в пещере; знаменитую потасовку на плато с участием Макуа несколько дней спустя; любопытную переправу Гарри Непоседы из замка в ковчег; полчаса, проведенные Зверобоем около своей первой жертвы; ссору между Гарри Непоседой и Зверобоем, и… но вы можете остановить свой выбор на любом другом эпизоде и, я уверен, вы не ошибетесь. Воображение у Купера работало бы лучше, если бы он обладал способностью наблюдать: он писал бы если не увлекательнее, то, по крайней мере, более разумно и правдоподобно. Отсутствие наблюдательности сильно сказывается на всех хваленых куперовских «ситуациях». У Купера был удивительно неточный глаз. Он редко различал что-либо отчетливо, обычно предметы расплывались у него перед глазами. Разумеется, человеку, который не видит отчетливо самые обычные, повседневные предметы, окружающие его, приходится трудно, когда он берется за «ситуации». В романе «Зверобой» Купер описывает речку, берущую начало из озера, и ширина ее у истока – 50 футов, но затем она сужается до 20 футов. Почему? Непонятно. Но ведь если река позволяет себе такие вещи, читатель вправе потребовать объяснения. Через четырнадцать страниц мы узнаем, что ширина речки у истока неожиданно сузилась до 20 футов и стала «самой узкой частью реки». Почему она сузилась? Тоже неизвестно. Река образует излучины. Ну, ясно, берега наносные, и река размывает их; но вот Купер пишет, что длина этих излучин не превышает 30–50 футов. Будь Купер наблюдательнее, он бы заметил, что обычная-то длина таких излучин меньше чем 900 футов не бывает.
Непонятно, почему в первом случае ширина реки у истока 50 футов, однако можно догадаться, что во втором случае Купер сузил ее до 20 футов, чтобы услужить индейцам. Сузив в этом месте речку, он дугой перегнул над ней молодое деревце и спрятал в его листве шесть индейцев. Они подкарауливают ковчег с переселенцами, направляющийся вверх по реке к озеру; ковчег движется против сильного течения, его подтягивают на канате, один конец которого с якорем брошен в озеро; скорость ковчега в таких условиях не может превышать милю в час. Купер описывает плавучее жилище, но очень невразумительно. Оно было «чуть побольше современных плоскодонных барок, плавающих по каналам». Ну, допустим, что длина его была около 140 футов. Ширина его «превышала обычную». Допустим, следовательно, что ширина составляла 16 футов. Этот левиафан крадется вдоль излучин, длина которых в три раза меньше его длины, и буквально задевает берега, так как отстоит от них всего на два фута с каждой стороны. Право же, от удивления трудно прийти в себя. Низкая бревенчатая хижина занимает «две трети ковчега в длину»-значит, имеет 90 футов в длину и 16 в ширину, то есть по размерам напоминает железнодорожный вагон. Эта хижина разделена на две комнаты. Прикинем, что длина каждой из них – 45 футов, а ширина – 16 футов. Одна из них – спальня Джудит и Хетти Хаттер, вторая – днем столовая, а ночью спальня их папаши. Итак, ковчег приближается к истоку, который Купер для удобства индейцев сузил до 20, даже до 18 футов. Теперь он отстоит на фут от каждого берега. Замечают ли индейцы опасность, грозящую ковчегу, замечают ли они, что есть прямой смысл слезть с дерева и просто ступить на борт, когда ковчег будет протискиваться к озеру? Нет, другие индейцы наверняка бы заметили это, но куперовские индейцы ничего не замечают. Купер полагал, что они чертовски наблюдательны, но почти всегда переоценивал их возможности. У него редко найдешь толкового индейца.
Длина ковчега – 140 футов, длина хижины – 90. План индейцев заключается в том, чтобы осторожно и бесшумно прыгнуть из засады на крышу, когда ковчег будет проползать под деревом, и вырезать семью Хаттеров.
Полторы минуты находится ковчег под деревом, минуту под ним находится хижина длиною в 90 футов. Ну а что же делают индейцы? Можете ломать себе голову хоть тридцать лет, все равно не догадаетесь. Поэтому я вам лучше расскажу, что они делали. Их вождь, человек необычайно умный для куперовского индейца, осторожно наблюдал из своего укрытия, как внизу с трудом протискивался ковчег, и когда, по его расчетам, настало время действовать, он прыгнул и… промахнулся! Ну да, промахнулся и упал на корму. Не с такой уж большой высоты он упал, однако потерял сознание. Будь длина хижины 97 футов, он бы прыгнул куда удачнее. Так что виноват Купер, а не он. Это Купер неправильно построил ковчег. Он не был архитектором.
Но на дереве оставалось еще пять индейцев. Ковчег миновал засаду и был практически недосягаем. Я вам расскажу, как они поступили, самим вам не додуматься. № 1 прыгнул и упал в воду за кормой. За ним прыгнул № 2 и упал дальше от кормы. Потом прыгнул № 3 и упал совсем далеко от кормы. За ним прыгнул № 4 и упал еще дальше. Потом прыгнул и № 5 – потому что он был куперовский индеец. В смысле интеллектуального развития разница между индейцем, действующим в романах Купера, и деревянной фигурой индейца у входа в табачную лавку очень невелика. Эпизод с ковчегом – поистине великолепный взлет воображения, но он не волнует, так как неточный глаз автора сделал его совершенно неправдоподобным, лишен плоти и крови. Вот что значит быть плохим наблюдателем! В том, что Купер был на редкость ненаблюдателен, читатель может убедиться, ознакомившись с эпизодом стрелкового состязания в «Следопыте».
«Обычный железный гвоздь слегка вогнали в мишень, предварительно окрасив его шляпку».
В какой цвет, не указано – важное упущение, но Купер – мастак по части важных упущений! Впрочем, это даже не такое уж важное упущение, потому что шляпка гвоздя находится в ста ярдах от стрелков, и какого бы она цвета ни была, они не могут увидеть ее. На каком расстоянии самый острый глаз различит обыкновенную муху? В ста ярдах? Но это абсолютно невозможно. Так вот, глаз, который не увидит муху на расстоянии ста ярдов, не увидит и шляпку обычного гвоздя, поскольку они одинаковой величины. Чтобы увидеть муху или шляпку гвоздя в 50 ярдах, то есть в 150 футах, и то нужен острый глаз. Вы, читатель, на это способны?
Обыкновенный гвоздь с окрашенной шляпкой слегка вогнали в мишень, и соревнование началось. Тут-то и пошли чудеса. Пуля первого стрелка сорвала с гвоздя кусочек шляпки; пуля следующего стрелка вогнала гвоздь немного глубже в доску, и вся краска с него стерлась. Хорошенького понемножку, не правда ли? Но Купер не согласен. Ведь цель его – дать возможность своему удивительному Зверобою – Соколиному Глазу – Длинному Карабину – Кожаному Чулку – Следопыту – Бампо порисоваться перед дамами.
«– Приготовьтесь-ка решить спор, друзья, – крикнул Следопыт, занимая место предыдущего стрелка, едва тот отошел. – Не нужно нового гвоздя, ничего, что с него стерлась краска, я его вижу, а в то, что вижу, могу попасть и в ста ярдах, будь это хоть глаз москита. Приготовьтесь-ка решить спор! – Раздался выстрел, просвистела пуля, и кусок расплющенного свинца вогнал шляпку гвоздя глубоко в дерево».
Вы видите, перед вами человек, который может подстрелить муху! Живи он в наши дни, он затмил бы всех артистов из представления «Ковбои Дикого Запада» и заработал колоссальные деньги.
Проявленная Следопытом ловкость сама по себе удивительна, однако Куперу этого показалась мало, и он решил кое-что добавить. По воле Купера Следопыт совершает это чудо с чужим ружьем и даже сам его не заряжает. Все было против Следопыта, но этот непостижимый выстрел был сделан, причем с абсолютной уверенностью в успехе: «Приготовьтесь-ка решить спор!» Впрочем, Следопыт и ему подобные могли бы попасть в цель и кирпичом, – с помощью Купера, разумеется.
В этот день Следопыт вполне покрасовался перед дамами. С самого начала он блеснул остротой зрения, о какой артисты – «Ковбои Дикого Запада» не смеют и мечтать. Он стоял там же, где и другие стрелки, в ста ярдах от мишени, заметьте, и наблюдал; некто Джаспер прицелился и выстрелил – пуля пробила самый центр мишени. Затем спустил курок квартирмейстер. Нового отверстия на мишени не появилось. Послышался смех. «Промах!» – сказал майор Лэнди. Следопыт выдержал внушительную паузу и сказал спокойно, с присущим ему безразличным видом всезнайки: «Нет, майор, взглянув на мишень, всякий убедится, что его пуля попала на пулю Джаспера». Вот здорово! Как он мог проследить полет пули и на таком расстоянии определить, что она попала в то же отверстие? Тем не менее, ему это удалось – разве может что-либо не удасться героям Купера! Ну, а остальные? Неужели они даже в глубине души не усомнились в правдивости его слов? Нет, для этого потребовался бы здравый смысл, а ведь они – персонажи Купера.
«Уважение к  мастерству Следопыта и к  остроте его зрения  (курсив мой) было таким всеобщим и глубоким, что едва он произнес эти слова, как все зрители начали сомневаться в справедливости собственного мнения, и человек двенадцать бросилось к мишени, чтобы освидетельствовать ее. Они обнаружили, что пуля квартирмейстера действительно прошла через то самое отверстие, которое пробила пуля Джаспера, и с такой точностью, что это можно было установить лишь путем тщательного осмотра; но две пули, найденные в стволе дерева, к которому была прибита мишень, окончательно убедили всех в правоте Следопыта».
Итак, они «бросились к мишени, чтобы освидетельствовать ее», но каким образом они узнали, что в стволе дерева было две пули? В этом можно было убедиться, лишь вынув вторую, потому что видна и ощутима была лишь одна. Но они этого не сделали, что мы увидим в дальнейшем. Настал черед Следопыта. Он встал в позу перед дамами и выстрелил.
Но боже, какое разочарование! Случилось что-то непостижимое – вид мишени не изменился, пробит по-прежнему лишь центр белого кружка.
«– Посмей я предположить такое, – воскликнул майор Дункан, – я бы сказал, что Следопыт тоже промахнулся!» Поскольку никто еще не промахнулся, «тоже» совершенно излишне, но, бог с ним, Следопыт собирается что-то сказать.
«– Нет, нет, майор, – уверенно возразил Следопыт, – это было бы неверное предположение. Я не заряжал ружья и не знаю, что в нем было, но если свинец, я ручаюсь, что моя пуля сейчас на пулях Джаспера и квартирмейстера, или я не Следопыт. Возле мишени раздались одобрительные восклицания: Следопыт оказался прав».
Может быть, хватит чудес? Нет, Куперу и этого мало.
«Медленно приближаясь к скамьям, где сидели дамы. Следопыт добавил: „Нет, это еще не все, друзья, это еще не все! Если вы обнаружите, что пуля хоть слегка коснулась мишени, тогда считайте, что я промахнулся. Пуля квартирмейстера увеличила отверстие, но вы не отыщете и царапины от моей пули“».
Наконец-то мы получили полное представление о совершившемся чуде. Следопыт знал и, несомненно, видел на расстоянии ста ярдов, что его пуля не увеличила отверстия. Итак, это была уже третья пуля. Три пули одна за другой вошли в ствол дерева и застряли в нем. Каким-то образом все об этом узнали, хотя никому не пришло в голову убедиться, так ли это, вытащив хоть одну из них! Наблюдательность была несвойственна Куперу, но писал он занимательно.
Причем, чем меньше он сам разбирался в том, что писал, тем занимательнее у него получалось. Это весьма ценный дар. Речь персонажей Купера звучит несколько странно в наши дни. Поверить в то, что люди изъяснялись таким образом, значило бы поверить, что было время, когда человек, испытывавший потребность высказаться, меньше всего думал о времени; когда было в обычае растягивать на десять минут то, что можно сказать за две; когда рот человека был рельсопрокатным станом, где в течение всего дня четырехфутовые болванки мыслей раскатывались в тридцатифутовые рельсы слов; когда от темы разговора уклонялись так далеко, что не могли найти дорогу обратно; когда изредка в словесной чепухе попадалась разумная мысль – разумная мысль со смущенным видом незваной гостьи.
Да, диалоги Куперу явно не давались. Недостаток наблюдательности подводил его и здесь. Он не заметил даже того, что человек, который говорит безграмотно шесть дней в неделю, и на седьмой не может удержаться от соблазна. В «Зверобое» герой то изъясняется витиеватым книжным языком, то переходит на вопиющий жаргон. Когда Зверобоя спрашивают, есть ли у него невеста и где она живет, он величественно отвечает:
«Она в лесу – в склоненных ветвях дерев, в мягком теплом дожде, в светлой росе на зеленой травинке; она – облака, плывущие по голубому небу, птицы, распевающие в лесах, чистый родник, утоляющий жажду; и все другие щедрые дары провидения – тоже она».
А в другом месте он говорит:
«Будь я рожден индейцем, так не стал бы молчать, уж будьте уверены! И скальп бы содрал, да еще бахвалился бы таким геройством перед всей компанией», или: «ежели бы моим недругом был медведь…» (и т. д.).
Мы не можем представить себе, чтобы командир форта, ветеран-шотландец, держался на поле боя как бездарный мелодраматический актер, а вот Купер мог.
Алиса и Кора, спасаясь ог французов, бегут к форту, которым командует их отец.
«– Point de quartier aux coquins! – крикнул один из преследователей, казалось направлявший остальных.
– Стойте твердо, мои храбрые солдаты, приготовиться к бою! – внезапно раздался голос сверху. – Подождите, пока не покажется враг, стреляйте вниз, по переднему скату бруствера!
– Отец, отец! – послышался пронзительный крик из тумана. – Это я, Алиса, твоя Эльси! О, пощади! О, спаси своих дочерей!
– Стойте! – прозвучал тот же голос, исполненный отцовской третоги и боли, и звуки его достигли леса и отдались эхом – Это она! Господь вернул мне моих детей! Откройте ворота! В бой, мои молодцы, вперед! Не спускайте курков, чтобы не убить моих овечек! Отбейте проклятых французов штыками!»
Находились люди, бравшие на себя смелость утверждать, что Купер умел писать по-английски. Из них в живых остался лишь Лонсбери. Я не помню, выразил ли он эту мысль именно в таких словах, но ведь он заявил, что «„Зверобой“ – истинное произведение искусства».
«Истинное» – значит, безупречное, безупречное во всех деталях, а язык – деталь немаловажная. Если бы мистер Лонсбери сравнил язык Купера со своим…, но он этого не сделал и, вероятно, по сей день воображает, что Купер писал так же ясно и сжато, как он сам. Что же касается меня, то я глубоко и искренне убежден в том, что хуже Купера никто по-английски не писал и что язык «Зверобоя» не выдерживает сравнения даже с другими произведениями того же Купера. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что «Зверобой» никак нельзя назвать произведением искусства; в нем нет абсолютно ничего от произведения искусства; по-моему, это просто литературный бред с галлюцинациями.
Как же можно назвать это произведением искусства? Здесь нет воображения, нет ни порядка, ни системы, ни последовательности, ни результатов; здесь нет жизненности, достоверности, интригующих и захватывающих эпизодов; герои описаны сумбурно и всеми своими поступками и речами доказывают, что они вовсе не те люди, какими автор желает их представить; юмор напыщенный, а пафос комичный, диалоги неописуемы, любовные сцены тошнотворны, язык – вопиющее преступление.
Если выбросить все это, остается искусство. Думаю, что вы со мной согласны.

0


Вы здесь » Сарказм-клуб » Литература » Чужие рассказы, которые нам нравятся.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC